«Донбасс присоединил Россию». Военкор Селезнёв — о будущем СВО, героях и фронте

Пятый год военных действий изменил не только линию фронта: беспилотники формируют новые правила боя, привычные методы применения артиллерии пересматриваются, а передвижение даже в глубоком тылу становится опасным. При этом за сводками и сообщениями о продвижении войск остаются люди — военные, добровольцы и мирные жители, чьи судьбы редко попадают в новости.

Военный корреспондент проекта WarGonzo и писатель Дмитрий Селезнёв работает в зоне боевых действий с 2022 года. Он освещал события на Донбассе, наблюдал за изменениями на фронте и собирал истории людей, которые стали героями его книг «Беспокоящий огонь» и «Смерть в июле и всегда в Донецке».

В интервью RTVI Селезнёв рассказал об обстановке на Запорожском направлении, тактике российских и украинских войск и перспективах мобилизации. Он также объяснил, почему не считает журналистику независимой от политических взглядов, как изменились Россия и Донбасс за годы боевых действий.

Ты только вернулся из Запорожской области. Расскажи, какая сейчас там обстановка? Противник активно поджимал в Степногорске.

Мы почти взяли Степногорск и пошли дальше, но противник перебросил резервы, силы специальных операций и отжал его у нас. Теперь мы только присутствуем в Степногорске, и за него опять идут бои. Нужно иметь в виду, что сейчас боевые действия — это как слоеный пирог: забросили группу, они держатся. Им все доставляют на дронах. Противник делает точно так же. Поэтому в Степногорске присутствуем и мы, и они.

Расскажи про ситуацию в Орехове.

На этом направлении мы сразу, еще в 2022 году, достигли Токмака. ЛБС здесь двигалась незначительно в ту или другую сторону. Отсюда и Малая Токмачка, которая стала мемом. Но надо понимать, что сейчас стоит задача двигаться прежде всего на других направлениях.

Сейчас боевые действия активизировались. Я аккуратно скажу: наши бойцы уже в Орехове и в селах вокруг города: в Новоданиловке, Новоандреевке и Червоной Кринице. Есть небольшие шажки, идет давление на Орехов.

Да, Малая Токмачка стала мемом для идиотов. В реальности там развернулась отчаянная и кровопролитная борьба, столкнулись две мощные силы. Такое ощущение, что людям, которые хохмят про Токмачку, сделали лоботомию. Ну а раньше битва за Работино была, тоже ведь небольшое село, а сколько людей погибло. А им все смешно.

Дроновая активность около Работино запредельная. Когда я там снимал репортаж про работу FPV-шников в киллзоне, за нами выехала машина, как раз отключили Starlink, и у нас не было связи. Ждали ее в назначенное время. А ее нет и нет. Оказывается, ее поразил дрон, и за нами выслали другую, и мы произвели ротацию. Операторы дронов в киллзоне сидят на позициях месяцами. В блиндаже налажен быт им по воздуху доставляют все, что нужно или машина доставляет боеприпасы и продовольствие. Зависит от погоды и ситуации. 

В общем, Степногорск и Орехов — это не основное направление. Но работа и здесь идет, и думаю, что Орехов будет взят. Дальше уже будет открыта дорога на Запорожье.

Раньше говорили: «Артиллерия — бог войны». А сейчас?

Сейчас дроны — бог войны. Хотя тут еще зависит от количества. Если бы у нас было существенно большее количество войск и мы бы даванули, то никакие дроновые расчеты с этим не справились. И тогда...

Ты имеешь в виду не только пехоту?

Конечно, и возможность воздействия на противника с неба, и пехоту. Они бы все сбежали, все эти расчеты «птичников». И тогда бы уже заиграла артиллерия. Да, конечно, функции артиллерии изменились. Теперь это точечные снайперские выстрелы, после которых надо сразу замаскироваться или уехать. Такая же тактика у танков. Допустим, танк стреляет и уезжает в отстойник, не сразу на место своего расположения, а путает следы. Потому что если он уедет на место своего расположения, его обнаружат, и все...

Очень важна дальнобойность артиллерии. У противника западные САУ, которые стреляют до 60 км, есть у них и своя САУ «Богдана». У нас такого оружия нет. Тут возникает вопрос к ответственному за это органу. Допустим, мы не можем никак запустить в массовое производство САУ «Коалиция», которая бьет на 60 км. Наверное, существуют какие-то сложности. Но дальнобойные САУ есть уже у наших союзников-корейцев. У них есть всякое разнообразное вооружение — и дальнобойное, и РСЗО 600 мм (KN-25). Все, кто считает Северную Корею отсталой страной, сами отсталые.

Ты написал две книги: одна про события начала СВО, вторая уже про нынешний момент. Если смотреть на эволюцию, есть что-то, что осталось неизменным на фронте?

Остались люди. Добровольческие образования ушли в прошлое, люди встроились в новую систему, многие не встроились, часть ушла на гражданские должности, а другие, самые отчаянные, погибли.

Ополченцев и добровольцев, которые еще воевали в 2022 году, уже нет: какие-то люди стали командирами, какие-то люди сели, например, тот же Игорь Стрелков. Но основная часть влилась в структуру Минобороны.

Нет больше ЧВК, ее люди тоже вошли в армию России. У «музыкантов» мне нравилось, как была выстроена их структура. Это была просто идеальная военная машина с минимумом бюрократии и прекрасной работой с прессой. Это мое мнение. Я думаю, что армия так и должна выглядеть, как ЧВК «Вагнер».

Любая война связана с усталостью. На СВО она тоже присутствует. Пятый год идут бои, люди, особенно те, кто там с самого начала, очень устали, особенно мобилизованные. Конечно, у некоторых это стало просто работой, стилем жизни.

Исчезли добровольческие подразделения, а что еще полностью исчезло?

Пришла Россия, и исчез алкоголь на заправках Донбасса. Да-да-да! Раньше продавался крепкий алкоголь на заправке, можно было выпить и сесть за руль, что мы и делали. И ехать дальше по делам. С приходом России эту историю прикрыли. Ведь Донбасс — это была такая пиратская народная республика. Этот дух и сейчас в какой-то мере сохраняется. Можно даже сказать, что не мы присоединили Донбасс, а Донбасс присоединил Россию. Мы видим, как меняется страна, и прежней России больше нет. Мы видим военных на улицах всех русских городов, которые приезжают в отпуск, — это уже очень большой слой общества. Россия сама стала как Донбасс.

Нет ностальгии по ярким личностям? В 2014 году таких было очень много. А сейчас есть ощущение, что таких нет.

Это кажется. На самом деле наш проект WarGonzo («Варгонзо») показал миру эти фигуры. Я вот сейчас работал с группой Немца. Немец — это позывной. Просто уникальный человек. Я считаю, что он идеальный русский офицер.

Он сам из Казахстана, мать у него немка, отец русский. У него была возможность переехать в Германию, он не поехал и остался жить в России. Заключил контракт, воевал в Сирии, участвовал в боях за Алеппо. Потом отправился на СВО.

Здесь он штурмовал Марьинский терминал, а это были тяжелейшие бои. Он остался живой, затем отбивал украинский контрнаступ на Запорожье. Отчаянный мужик, который не боялся своих командиров и мог их быстро поставить на место, если они были неправы или проявляли сомнения и трусость.

Под Никольским как-то противник даванул, штаб сбежал, а командир растерялся и паникует. Ну, он его прикладом долбанул и говорит: «Никто никуда не уходит!» В итоге отбились.

Несколько раз был тяжело ранен. Семь суток находился в коме. Шитый-перешитый, с осколком у сердца, еще один возле печени. Он как герой Дольфа Лундгрена, универсальный солдат. Его спрашивают в больнице: «Ну что, домой или куда?» А он: «Я хочу обратно вернуться». И сейчас он снова на Запорожском направлении: сначала штурмовиками командовал, а теперь комразведроты.

А еще?

Есть еще дядя Юра Курск, он был адъютантом генерала Абачева. Он участвовал в успешном наступлении в Луганской области. Его подразделение ловило террористов из „Крокуса“. Он рассказывал, как сам генерал Абачев достал пистолет и пошел прочесывать лес. Был случай, когда дядя Юра попал под дроновую атаку. Он рассказывал, как пришлось, чтобы спасти генерала, отпиливать ему ногу. Он и генерал — настоящие герои, яркие личности. И вот таких людей с большой буквы я нахожу на фронте и стараюсь о них рассказывать. А Воробей? Вот тоже герой России, легендарная личность, символ! Или у меня друг есть „Вал“, 14 лет отсидел, а потом командовал ротой донецкого спецназа.

Есть сейчас на фронте то, что журналисты или эксперты недооценивают?

Смотря какие эксперты. Есть такие, которые вещают вообще из параллельной реальности.

Я бы отметил перебор с популистскими заявлениями. Во время любой войны важна взвешенная оценка. Не нужно себя ура-патриотизмом успокаивать. Но, с другой стороны, есть и алармисты, которые бьют в колокола по различным поводам. В итоге это ничего, кроме негатива, не несет. Нужно понимать, что любая информация, которую ты выдаешь, используется и оказывает сильное влияние. Это и есть информационная война.

У Украины сейчас новая тактика. Впервые они замалчивают свои успехи на фронте. Для чего?

Когда они начинают трубить о своих успехах на каком-то направлении, российская военная машина реагирует и усиливает просевший фронт. А так российский военачальник, который, скажем мягко, замалчивает свои провалы в докладах наверх, надеется все отвоевать назад или занять заявленную территорию чуть позже. Как говорится, «набирает кредиты». Такие случаи имеются. И ВСУ специально не говорят о своих успехах, чтобы у нас наверху не обратили внимания на этот участок фронта и не отреагировали нужным образом. Новая тактика.

Украина, в свою очередь, долго не признает потерю тех или иных сел и городов. Яркие примеры — Бахмут, Часов Яр, Константиновка, Покровск.

Это другая история, это скоординировано с самого верха, идет от Зеленского. Чисто политтехнологии, чтобы скрыть неудачу, сгладить шоковую информацию, подавать ее порциями. Они тем самым успокаивают свое население и европейских спонсоров, которые вообще не понимают, что здесь происходит. Эта схема работает.

В твоей книге «Смерть в июле и всегда в Донецке» главный герой — это сам город. Почему именно Донецк, а не Мариуполь или Горловка, для тебя оказался таким важным?

Все просто — я там жил с февраля 2022 по октябрь 2024 года. Это важный и насыщенный отрезок моей жизни, я его прожил в Донецке и вместе с ним. Хорошо помню, что съехал я, когда уже взяли Авдеевку и фронт ушел далеко, и город тут же изменился. Наполнился людьми. Прекратились обстрелы. Это спокойствие длилось год, потом полетели дроны. Этот период я описал в книге. Я жил в прифронтовом Донецке, когда за 15 минут из центра можно добраться до фронта.

Режиссер документального кино Макс Фадеев рассказывал в интервью, что был влюблен в Донецк, но сейчас он там не может жить: «Раньше я шел и думал, что здесь живет вот мой друг, здесь живет подруга». А теперь: «Здесь убили этого, здесь убили того, здесь погиб еще один знакомый». Ему больно там быть, его Донецк умер. Нет ли у тебя такого вот ощущения от города?

Город изменился, но для меня он, наоборот, ожил. Возле моего дома, где я снимал квартиру, открылась школа. Я вижу поток мальчишек и девчонок, которые идут утром к зданию. Это приятно наблюдать. А по поводу смертей — я понимаю Фадеева, я сам переживаю до сих пор две тяжелые утраты. У меня погиб мой друг, военкор Ростик Журавлев, а недавно погиб военный Женя Николаев. Светлый человек, мы дружили с 2002 года. У него, кстати, тоже книга вышла «Моя Новороссия. Записки добровольца». Мы как раз осенью прошлого года обменялись книжками.

Ты пишешь ведь не только о военных, но и о гражданских. Про тех, которые во время битвы за тот или другой город или ПГТ не уезжают, а остаются.

Сейчас остаются единицы. Это сопряжено с колоссальной опасностью, потому что их всех считают «ждунами» и есть масса примеров, когда идут рейды и этих мирных убивают. Это не выдумки российских пропагандистов. Я лично встречался со свидетелями, кто видел эти расправы.

Очень сложно пережить штурм. Люди считают, что они могут спрятаться и переждать. Но, если б они знали, что с ними может произойти во время боев, во время штурма, они, наверное, все-таки бы эвакуировались. Честно говоря, лично не рекомендую оставаться в населенном пункте, если за него будут бои. Эвакуируйтесь и добирайтесь до России через Европу. 

Чаще всего те, кто остаются, просто не имеют возможности уехать — старики, инвалиды. Для некоторых дом — это вся их жизнь, и они не мыслят себя без него. Есть такая психологическая особенность.

Прошло уже много лет, но ты же был свидетелем боев в Мариуполе, а там было много мирных жителей.

Там погибло много гражданских, мариупольцы пережили этот шторм. Но тут есть разница: ВСУ и «Азов»* их долго не выпускали. Держали как щит. Когда мы зашли в первые кварталы Мариуполя, я видел, как оттуда хлынул поток людей через созданный нашими военными коридор. Бесконечная вереница, они шли, шли и шли.

А потом Украина говорит: «Россия разрушает города».

Ну, извините, если у вас тактика давать бои в городах, это не Россия разрушает города. Например, когда ВСУ оставили Селидово, город оставался более-менее цел, но что произошло сразу после того, как они вышли? ВСУ начали чудовищный обстрел города, накрыли Селидово из всего, чего могли. Били прямо по застройке, по всему. А потом кадры в эфир — «Россия разрушает города».

Ты затронул важную тему: это граница между журналистикой и личным участием. Как ты себе ее определяешь?

Меня учили в институте, что журналистика должна быть независимой, — это откровенное лицемерие. И никогда не существовало независимой журналистики. Во-первых, у журналиста всегда есть свое личное мнение, которое он все равно транслирует. Во-вторых, у него есть работодатель, есть установленные правила издания, которые он не нарушает.

Я патриот России, снимаю и пишу исходя из этого. При этом у меня есть моральные принципы, которые я не переступаю. И у моего издания есть принципы. Противник называет меня пропагандистом, а я этого клейма абсолютно не стесняюсь. Потому что я российский патриот и показываю события со своей точки зрения. В своей подаче материала я откровенен.

Было вторжение в Курскую область. Вместе с ВСУ зашли беглые российские журналисты. Это что ли независимая журналистика? Они же выбрали другую сторону, они выбрали Украину и ВСУ.

Что остается за кадром твоей работы?

Некоторые события нельзя освещать сразу. Или, например, если какое-то населенный пункт брали бездарно. Допустим, село между двумя холмами, а его берут в лоб. Понятное дело погибшие. Ты об этом не напишешь, ты это не покажешь. Потому что противник использует это в психологической войне, примеров тому масса... Но спустя время, год-другой, в книге это можно описать. Литература даёт возможность не забыть подвиг павших.

Как сами военные относятся к военкорам? Я слышал, что военные говорят про военкоров: «Геморрой приехал», потому что надо охранять, чтобы, не дай бог, не прилетело.

Это смотря какое подразделение, как расположен пресс-офицер. Нужно искать контакт с человеком. Не будет контакта — будет геморрой, да. Обычные военные нам рады, это шанс передать родным привет, рассказать свою историю. Людям это приятно, они переживают, чтобы, если что, после них что-то осталось. А тут такой шанс: мы запишем эту историю, расскажем о нем. Как говорил Марк Аврелий: жизнь человека есть пепел, зола и еще рассказ.

Кого ты сам читаешь из военкоров и знаешь ли ты военкоров противника?

С их стороны знаю Бутусова. Естественно, его не читаю, мне он неинтересен, потому что мне понятно, какую картину он рисует. Больше ярких авторов и военкоров у них нет. Есть еще немец Рёпке, его публикации попадаются, он на слуху.

С нашей стороны целая плеяда: Пегов, Коц, Поддубный, Сладков. У нас очень много ярких военкоров.

Получается, сам себе противоречишь: говоришь, что надо быть объективным, а сам не читаешь их военкоров.

Я слежу не за военкорами, я читаю соцсети, что они там вбрасывают, тренды отсматриваю, подписан на УНИАН, мне этого достаточно, чтобы узнать температуру по больнице.

По твоему мнению, что гражданские неправильно понимают в военном конфликте на Украине?

Есть пацифисты — «нет войне» и так далее. Заявляют такую позицию, и отсюда обвинения в адрес зетников. Блин, но кто за войну? Покажите мне, есть такие? Я воспринимаю войну как феномен. Это как пошел дождь. Ты что, против дождя? Он возникает не просто так, это стечение разных обстоятельств. К тому, что произошло на Украине, вели определенные обстоятельства и события. Это происходило на протяжении многих лет. Проблема в том, что вы не обращали внимания на то, как сгущались тучи, как гремел гром, а увидели только дождь.

Я понимаю все обстоятельства, которые к этому привели. И да, я в этом участвую, потому что я патриот, я живу со своей страной одной жизнью. Но я категорически против ура-патриотических криков с пеной у рта: «А давайте жахнем ядеркой!» Я с болью в душе воспринимаю обстрелы Одессы и Харькова как обстрелы наших городов, потому что там живут русские люди. И как человек, живший под обстрелами в Донецке, я отлично понимаю людей, которые переживают сегодня обстрелы там. Тем, кто топит за ядерку, я бы прежде посоветовал пережить один обычный обстрел.

Есть опыт, который ты пережил, но ты бы не хотел, чтобы он у тебя был?

Ну, конечно, я не хотел бы на подвале у Росгвардии сидеть с мешком на голове и в наручниках. Было такое, несколько часов так провел. Мы снимали для Wargonzo в районе Попасной, и нас задержали. Впервые попались бойцы, которые никогда не слышали про наш проект. Когда ты попадаешь в такую ситуацию, думаешь: «Господи, ...., я сюда вообще поехал?» Но уже все, поздно. Это был очень неприятный опыт. Лучше бы его не было.

Что в зоне боевых действий оказалось не так, как ты думал?

Все оказалось так, как я думал. Я просто развитый человек, читал литературу: Ремарка, Селина, Юнгера, Лимонова и, конечно, книги наших фронтовиков про Великую Отечественную войну. Каждая точка зрения на войну нашла свое отражение в том, что я увидел.

Война — отвратительная с одной стороны, а с другой стороны, в экстремальных ситуациях люди проявляют свои лучшие черты и качества. Нигде я не видел такого сопереживания и братства.

Что ты думаешь по поводу мобилизации? Она нужна или нет?

Я не могу топить за мобилизацию, я сам не мобилизован. Большинство тех, кто топит за тотальную мобилизацию, сами на фронт не пойдут. Если рассматривать этот вопрос, руководствуясь политической аналитикой, мобилизация — это резкое повышение социальной напряженности. Я думаю, что власть на это не пойдет. Мобилизация будет идти так, как она идет сейчас, то есть выдергивают специалистов и набирают добровольцев на контракт.

Я считаю, что первая мобилизация была проведена, мягко говоря, не очень хорошо. Людей выдернули из мирной жизни, и они до сих пор воюют. Я не считаю это справедливым. Справедливее было бы брать людей на срочные контракты, как сейчас делают. Естественно, мобилизованных нужно менять, потихоньку демобилизовать.

Что ты думаешь об информационной волне, что Россия вот-вот начнет воевать с ЕС?

Я считаю, что войны с ЕС не будет, если только они сами не попрут. Сейчас специально создается информационный фон, чтобы обосновать помощь Украине, чтобы показать: «Это наш щит, лучше платить, чем воевать». Хотя я считаю, что, когда закончится СВО, нужно уже заняться другими областями, где преследуется русское население, прежде всего Прибалтикой.

Когда закончится СВО?

Прогнозы в данной ситуации — дело неблагодарное. Как говорят, мы воюем против украинского нацизма. Безусловно, он существует. Но в СВО существует элемент гражданской войны. Воюют русскоязычные области. Самая мощная мобилизация ТЦК происходит в Одессе. Мы воюем против себя. Это нужно учитывать, как и особенно природное упрямство украинцев. Биться будем до талого.

Украина будет превращаться в дикую территорию. Сейчас наши ВКС за это взялись. Конечно, все эти удары надо было делать раньше. Нужно было Одесские порты, которые мы закрыли буквально за две недели, выносить в начале СВО. Но мы ждали какой-то эскалации со стороны противника или мирных переговоров. Теперь имеем, что имеем.